Тиски “сквозных зеркал”

Глядя на эту картину, может показаться, что это снова будет постинг про Энгра – потому что это, конечно же, вылитая Мадам Сеннон.  Это не так, постинг будет про другого художника, но творчество которого, как мне кажется, очень глубоко связано именно с зеркальными работами Энгра. Возможно, оно даже в какой-то мере сформировано ими – но при этом фундаментально их переросло; и не просто превзошло, а как-то сняло весь энгровский конфликт поверхностности, достигнув совсем иной (зеркальной!) глубины.

Картина эта сейчас хранится в музее Нанта (Musée des Beaux-Arts de Nantes), том же самом, где и оригинальная Мадам Сеннон, но я на их сайте я никакой информации про неё не нашёл. Сначала я думал, что это просто карандашный рисунок, но источники говорят, что это таки полновесная картина маслом, и довольно большая – 102 x 81 см (то есть, она сравнима по размерам с оригиналом).

Это копия не могла быть создана ранее 1852 года (когда сам оригинал попал в музей), но и не позже 1856, когда её автор уехал из Нанта в Париж. Так кто же он, автор этого хомажа?

Автор его изображён вот на этом портрете Эдгара Дега, написанном в 1867 году, и зовут его Джеймс Тиссо  (James Tissot):

На самом деле я писал уже про него, правда, очень давно, ещё в 2007 году, и не в этом блоге (и не в связи с зеркалами – я тогда интересовался многим разными вещами, не то, что сейчас). Если интересно, ту запись и сейчас можно почитать – The view with a view – там даже ссылки на картинки не побились. А ту картину, которую я описывал, я по-прежнему считаю одной из самых гениальных в (религиозном) искусстве, но я ещё к ней вернусь.

А пока коротко про автора. Которого на самом деле звали не так, его настоящее имя – Jacques Joseph. Имя Джейс он сам себе выбрал в молодости, как раз, когда стал серьёзно заниматься живописью. Все его серьёзные работы подписаны уже James Tissot, a не тем, чем его назвали родители.

Его отец был торговец тканями в Нанте, и не просто тканями, а drapery, то есть, тканями не для одежды, а для изготовления мебели и оформления интерьеров – например, для штор. Это и сегодня важный бизнес, а в то время ткани играли ещё большую роль, поскольку часто применялись для обивки стен (сейчас мы для этого используем обои, а то и просто краску).

Мы недавно были на выставке именно такого вида тканей, и хосподи, какая красота!  При этом мы заметили, что это, как ни странно, очень “мужской” бизнес – и среди продавцов, и среди покупателей было заметно больше мужчин.

(Ещё я подумал, что вот куда надо было продавать моего aman-geld-a в своё время, когда я ещё им занимался!)

Но назад в Нант. Где его мать, кстати, тоже занималась очень интересным бизнесом, дизайном дамских шляп (большое дело для того времени). А ещё она была очень набожным человеком, и в детстве Жак/Джеймс активно посещал церковь (что, вероятно, не случилось бы, живи он, скажем, в более секулярном Париже).

Его родители, особенно отец, очень хотели, чтобы и Жак Жозеф пошёл по их стопам. Он не пошёл, но судя по всему познания в тканях, которые он неизбежно получил в детстве, очень ему помогали потом (и я покажу как).

К некоторым цифрам – он родился в 1836 году, то есть, портрет выше он писал, когда ему было лет 17-18, это ещё очень юношеская работа. В 1856 году, когда ему исполнилось 20, уже окончательно Джеймс Тиссо отправляется в Париж, и поступает в Школу изящных искусства (École des Beaux-Arts), самую старую и престижную арт-школу во Франции, основанную ещё кардиналом Мазарини. Судя по всему, Тиссо не учился непосредственно у Энгра (хотя разумеется был хорошо знаком с его работами- см. хомаж выше) – но зато он учился сразу у трёх прямых учеников Мастера – Ипполита Фландрена (Jean-Hippolyte Flandrin), Луи Ламота (Louis Lamothe), и Жюля Делоне (Jules-Élie Delaunay) – у последнего, который был другом его матери, Тиссо даже какое-то время жил.

Энгр был, таким образом, повсюду, и в работах, и в манере обучения делу художника – как и все остальные студенты, Тиссо должен был значительное время проводить в Лувре, копируя работы старинных мастеров. Собственно, именно там он познакомился и с Дега, и с Мане, и потом через них со многими другим, скажем так, альтернативными художниками. Но будучи хорошо знакомым со всем этим новым искусством (импрессионизмом или позже пуантилизмом, например), Тиссо держался “старенького”, и по технике, и по содержанию.

Его первые работы почти нарочито консервативны – в начале 1860-х он пишет в основном религиозные работы, изображая церковные службы

Marguerite in Church (1860)

 

The Return of the Prodigal Son (1862)

или какие-то исторические сцены по мотивам Библии; последняя картина, кстати, огромная, больше двух метров в ширину. При этом те же церковные интерьеры Тиссо пишет, так сказать, со знанием дела – он хорошо знает, как выглядит интерьер церкви, как там все одеты и что именно происходит во время служб.

А когда ему нужно изобразить вид средневековых европейских городов, он не просто изучает работы того же Кранаха (которого он очень ценил, не случайно поэтому Дега включил его портрет в портрет Тиссо), но и сам отправляется в поездку в Бельгию, где он осматривает Гент, Брюгге и Антверпен, а потом путешествует по Германии.

В Антверпене он встречается с Яном Лейсом (Jan August Hendrik Leys), сейчас не слишком известным художником, особенно за пределами Бельгии, но в то время лидером так называемой школы исторического романтизма (то есть, это сейчас так называется, сами себя они просто называли Художниками Истории). Вот одна из его типичных работ, показывающая тайную проповедь в Антверпене Адриана ван Хамстеде, известного протестантского теолога.

Jan August Hendrik Leys – Adriaen van Haemstede secretly preach in Antwerp in 1552 (1858)

Эти и подобные работы фламандских и немецких мастеров очень повлияли на Тиссо – это отсюда его потом постоянное, почти навязчивое внимание к точным деталям, к достоверным источникам. Можно спорить про позы и эмоции, но если говорить про материальный мир, то с большой вероятностью так люди и одевались тогда, такой мебелью и пользовались, и так у них и выглядели дома. По сути дела, это антропология в картинках, и тем и интересна.

Работы такого рода тогда пользовались большим успехом и Тиссо получил несколько наград уже на самом первом своём Салоне в 1859 году, на котором он выставил пять работ. Более того, одну из его работ сразу же купил государственный музей, причём за приличные деньги.

Тиссо очень быстро становится популярным и дорогом художником, и вскоре начинает писать работы уже другого плана – лучше всего продаются портреты знати, и Тиссо, всегда неравнодушный к материальному успеху, полностью переключается на них. Вот один пример работы этого периода:

Portrait of the Marquis and Marchioness of Miramon and their children (1865)

Это тоже довольно большое полотно, 1.7 на 2.2 метра, при этом вся его поверхность любовно исписана всякими милыми деталями, включая с десяток различных тканей (я очень рекомендую посмотреть её на сайте Google Art Institute, где её можно зумить; ссылка на картине).

Видно, что это ещё очень статичные фигуры в отношении поз, но уже намного более эмоциональные и живые, чем любой Энгр или кто-либо из его прямых учеников. А ещё это всё происходит на “природе”, так сказать, со всеми вытекающими проблемами эту природу как-то изображать (воздух, вот это всё) – с которыми Тиссо довольно неплохо справляется.

Но он пишет и множество интерьерных работ тоже, как, например, вот этот портрет полковника Бёрнаби (Frederick Gustavus Burnaby)

 

Colonel Frederick Gustavus Burnaby (1870)

К сожалению, на карте на этой картине не показана Средняя Азия (карты которой являются другим предметом моего собирательства; а то был бы интересный артефакт, предмет одного коллекционирования в другом). Полковник Бёрнаби, кстати, написал довольно интересную книгу про свои путешествия в этом регионе – A Ride to Khiva: Travels and Adventures in Central Asia, я пролистывал её много-много лет назад в Праге.

Но мужские портреты были, скорее, исключением для Тиссо – его основой специализацией стали портреты дам высшего класса, которых он написал великое множество, одна прекраснее другой. Тут-то и начинается мой клёв.

Это один их самых первых “зеркальных портретов” Тиссо (чуть ли не первый, если не считать ранний хомаж). Но даже и этот, вполне уже самостоятельный портрет некто Мадемуазель L.L. (другое название – Дама в красном жакете) всё равно можно считать аллюзий всё на тот же портрет Мадам Сеннон.


Portrait of Mlle. L.L. (1864)

Даже зеркало (хотя и другое функционально, это не трюмо, а простое настенное зеркало) используется тут с похожими целями, за его раму тоже заложена – пусть и не визитная карточка, а фотография.

И как всегда у Тиссо – ткани, ткани и ещё раз ткани (включая и настенное покрытие, которое, скорее всего, тоже было из ткани).

Но копии выше видны всякие царапины и вообще она очень пикселированная. Скорее всего, это неудачный скан из какой-то книги, который не очень хорошо передаёт ощущение полной, до блеска отполированности работ Тиссо, которую отмечали (с плюсом) многие современники, и которую так ценили заказчики. Вот на этой версии её заметно чуть лучше:

 

Но совсем хорошо она видна на другом “зеркальном портрете”, той самой маркизы де Миромон, что и на семейном портрете выше:


Portrait of the Marquise de Miramon, née, Thérèse Feuillant (1866)

Эта картина является в каком-то смысле эпитомом портретного жанра Тиссо (эпитом не в смысле short summary, а как perfect example of a particular quality). Она одновременно полна роскоши (в прямом смысле – модные дорогие вещи тут лезут из каждой дыры, и в художественном, так как она очень любовно выписана),  но при этом не помпезная, а очень человечная, даже интимная.

Для человека того времени её розовый пеньюар говорил о многом – например, даже тем, что это именно пеньюар, то есть, домашнее, а не парадное, выходное платье. Даже внутри своего дома дамы не могли везде и всегда носить такой наряд, например, они обязаны были переодеваться к ужину, даже если при этом не было гостей. Такой наряд на маркизе – это как бы щёлочка в её личную, очень интимную жизнь. А ещё, конечно, это был самый модный стиль на тот момент, с пелеринкой и кружевной отделкой.

Интересно, что зеркало тут как бы “ни при чём”. В нём если что и отражается, так это голова статуэтки, стоящей на каминной полке (но при этом там тоже есть вложенные в раму визитки).

Одним из признаков новомодности этого интерьера было наличие в нём разнообразной “японскости” – например, ширма с аистами, или керамика на той же полке. То были очень редкие и дорогие вещи, доступные в тот момент только самым состоятельным семействам (они станут более дешёвыми, в том числе, и из-за производства большого количества подделок, только лет через 20-30, когда до них может добраться и такой нищеброд, как ван Гог.

“Японскости” очень много и на других портретах этого периода – вот эта картина, например, практически полностью про эту фиксацию французского высшего общества на этой теме.


Young Ladies Looking at Japanese Objects (1869)

Забавно, но на картине выше тоже есть зеркало – оно встроено в “японский” шкафчик. Я пишу это слово в кавычках, потому что такой шкаф мог был вполне сделан в той же Франции или в Англии, где в ответ на модное увлечение всем “азиатским” быстро наладили производство соответствующих look-alike-ов. Один такой пример я видел в Chicago Art Institute (я писал про него, но чтобы не рыться там в длинном постинге, вот он ещё раз (и ещё раз – этот “китайский” шкаф сделан в Англии)):

 

Ещё к вопросу о “шкафах” – у Тиссо встречаются самые разные зеркала, в том числе, и встроенные в мебель, как в случае этого портрета – которого у меня есть только неважнецкая копия, к сожалению.


L’Armoire (1867)

Интересно, что тут мы на самом деле видим два зеркала, в большом зеркале комода отражается ещё и каминное зеркало – тоже, в целом, ку-ку Энгру, конечно, который за десять лет до этого закончил и показал всем свои “бесконечные зеркала” Мадам Муатесье Сидящей.

 

Все примеры зеркал, которые мы видели до этого, ничем принципиально не отличались от энгровских (с точки зрения роли зеркал, то есть – так-то это всё-таки уже другая игра). Но даже в них мне кажется заметным интерес Тиссо к “нечто большему”, чем просто изображение одной из деталей интерьера. В почти всех из них видны усилия сделать зеркало ещё и “дверцей” в какое-то другое пространство (не в космологическом или спиритуальном смысле пока, а просто, например, как “пространство другой комнаты).

Я не знаю точно, есть ли зеркало на картине ниже, которая обычно называется ЛестницаL’Escalier (1968)

Скорее всего, плафон в центре – не зеркало, а именно плафон на стеклянной перегородке, и над камином тоже, по-моему, нет зеркала – но тем не менее эта работа как раз про то, про хитрое создание в пространстве картины каких-то других пространств, в том числе, и при помощи различных отражающих поверхностей (зеркал или просто стёкол, как в этом случае).

 

В принципе, всё так бы и катилось удачно в жизни этого (заслуженно) модного художника высшего общества, если бы у самого этого общества не начались проблемы. Весной 1871-го года в Париже случилось то, что потом назвали Парижской коммуной – которая технически произошла не от слово “коммунизм”, а слова commune, которое во Франции означало просто некую административную единицу территории (да и сейчас означает), но которая на деле обернулось именно “коммунизмом”, в люмпенском смысле – грабь награбленное, весь мир до основания, такое.

Я не знаю точно, как Тиссо во всё это вляпался – в принципе, он ни по происхождению, ни по взглядам никак не мог быть сторонником коммуны. Одни говорят, что он просто, как и многие горожане, примкнул к импровизированной обороне Парижа (от прусской армии, осадившей город осенью 1870-го) – а потом автоматически втянулся, вместе со всем тем подразделением, в котором он служил, и в коммунары. Другие говорят, что он сделал это просто в целях самозащиты, потому что статус коммунара позволял ему уберечь собственный дом от погрома (довольно распространённый мотив для многих в то время).

Как бы то ни было, коммуну довольно быстро подавили, а коммунаров наказали (для большинство это было довольно мягкое наказание – из нескольких тысяч арестованных расстреляно было пара десятков, остальные были посажены, но большинство выпущено на свободу в течении первого же года). Другое дело, что огромное число коммунаров было убито в ходе боёв, а потом в полевых судах – типа, “пленных не брали”, поэтому про мягкость можно говорить только относительно, конечно.

Но как бы то ни было, Тиссо предпочёл не испытывать судьбу, а, как и многие обеспеченные экс-коммунары, бежать – в его случае в Англию. Это не было, конечно, побегом в последней рубашке, он и до этого часто бывал в Лондоне, у него там были и клиенты, и партнёры. Более того, ещё в Париже он стал сотрудничать с издающимся в Лондоне журналом Vanity Fair. Поэтому его “бегство” можно также посчитать и хорошо подготовленным переездом.

В Лондоне он почти сразу же получил работу иллюстратора в том самом Vanity Fair, для которого потом в течении ряда лет рисовал карикатуры на всяких политиков и просто известных людей. Вот, например, его версия Чарльза Дарвина – к которому он, как активный католик, не мог питать каких-то особенно тёплых чувств.

 

Очень быстро он начал заниматься в Лондоне тем же, что и в Париже, только “больше и лучше” – его работы очень быстро стали очень популярными, в его приёмной была реальная очередь из богатых и высокопоставленных господ, желающих обсудить с ним заказ портрета (бесплатное шампанское, которое там подавалось, тоже помогало, разумеется).

Его работы, и без того обычно яркие и красочные, а Англии в этот период становятся просто празднично-нарядными:

Holyday (1876)

Он снова рисует в основном женские портреты – но я нашёл пока только один с зеркалом (которое продолжает, впрочем тему “раскрытия пространств”:


Portrait of Sydney Isabella Milner-Gibson (1872)

Я также нашёл один мужской портрет с зеркалом (вообще довольно редкий зверь в искусстве, про что я не раз писал):

Portrait of Chichester Parkinson-Fortescue, Baron Carlingford (1874)

 

Но зеркала встречаются и не только на портретных работах, в этот период Тиссо пишет и много “публичных” работ, изображая публику в цирке, на светских приёмах или, как данном случае, на некоем домашнем концерте.

 

Hush! (The Concert) (c.1875)

Только в течении одно 1872 года Тиссо заработал почти 100,000 франков, жалование такого размера получали только самые высокопоставленные чиновники (а 1,000 франков в месяц считалось очень приличным заработком.)

Даже живя в Лондоне, Тиссо не терял связи со своими друзьями и коллегами в Париже, сохранилась их активная переписка с Дега, по рекомендации последнего к нему в гости в Лондон приезжала Берта Моризо (Berthe Morisot), а он, в свою очередь, в 1874-м ездил в Венецию вместе в Эдуардом Мане.

 

***

В 1875 году случилось событие, которое, как писал сам Тиссо, полностью перевернуло его жизнь. Понятно, что и в Париже, и потом в Лондоне, у него было множество связей, и краткосрочных, и более продолжительных, но вопрос о свадьбе никогда не вставал.

А тут он встретил молодую женщину, Kathleen Newton, которой он предложил жить с ним чуть ли не после первой встречи (точнее, после первой сессии, на которую он её пригласил) – вот её портрет, правда, не тот, первый, а написанный позже, в 1880 году; “моя рыжая бестия”, как он её называл:

И это всё при том, что Кэтлин было всего 20 лет, но при этом у неё уже был внебрачный ребёнок! Вообще, вся её судьба – это просто готовый мелодраматический сериал (да и жизнь самого Тиссо не менее драматична, я всё жду, когда кто-нибудь додумается переложить его жизнь в кино – много круче, чем Downton Abbey может получиться).

Кэтлин родилась в семье британского офицера, служившего в Индии, и провела детство в Лахоре и Агре (по её рассказам, она помнила поездки в Тадж-Махал и чуть ли ни какие-то события из восстания сипаев в 1858 году (а ей тогда было всего 4 года).

В 1860-м их семья возвращается в Лондон, где девочка получает очень хорошее образование – но по мнению её родителей-католиков, её основным предназначением было стать хорошей женой для ещё одного офицера Британской армии. 16-летнюю девушку женят (по переписке!) с одним из бывших сослуживцев отца, военным хирургом, работавшим в тот момент в Калькутте (!!)  Их заочно обручают, и девушку (одну!!!) отправляют через два океана в Индию.

По дороге за ней начинает ухаживать капитан судна; по её словам, “ничего такого не было”, но вероятно, она в той или иной мере отвечала на его ухаживания, или по крайней мере не смогла их пресечь достаточно строго (человеку было 16 лет!) По прибытии в Калькутту она рассказывает об этом священнику и – о, тайна исповеди! – об этом узнает её будущий муж. Который в этой связи, и на законных, якобы, основаниях расторгает их брак.

Такого сценария, понятно, никто не предусматривал, включая и отсутствие денег на обратную поездку. Но она не может и оставаться в Калькутте (ей там просто не на что жить, не говоря о полном остракизме, который бы ей грозил в британской коммуне). Воспользовавшись этим, всё тот же капитан предлагает отвезти её в Англий “бесплатно” – при условии, что она таки ответит на его т.н. “ухаживания”.

В Англию Кэтлин возвращается уже беременной, и в конце 1871 года, в 17 лет рожает дочь. При этом она отказывается выходить замуж за того самого капитана (я, правда, не уверен, что он и предлагал). При этом бедную Кэтлин, с ребёнком и без средств к существованию, отвергают и родители (как “опозорившую их”). Несколько лет она тайком проживёт у своей сестры, которая будет скрывать это от их родителей.

А вы говорите Downton Abbey крутой сериал.

После почти случайной встречи с Тиссо и вспыхнувшей у него Большой Любви всё начинается вроде бы как-то изменяться к лучшему. Он покупает большой дом-студию, Кэтлин перебирается к нему и становится на долгие годы его музой, а в 1876 году – матерью его сына (которого назвали – внимание! – Cecil George Newton Ashburnham). При этом она так и не станет никогда его официальной женой; католики же, как же, как же.

Тиссо напишет массу работ с Кэтлин, и просто её портретов, и в качестве модели для его других картин (он станет писать очень много работ на “морские” темы, с кораблями, парусами итп – всё это продаётся просто влёт).

A Passing Storm (1876)

То ли из-за такого содержания, то ли из-за знакомства с Джеймсом Уистлером (James Abbot McNeill Whistler) Тиссо начинает писать по-другому. Уистлер, американский художник, проживший большую часть в Англии, считается основателем тонализма, течения живописи, в котором доминировали не линии и границы (не рисунок), а некий общий тон, создававшийся наложением цветовых слоёв. Сначала это была лишь техника для созданий атмосфэрных пейзажей, но Уистлер возвёл тон вообще в онтологическую категорию и  начал писать тонально всё. Боннара во многом можно считать  тоналистом, Уистлер тоже оказал на него большое влияние.

В этой всей связи Тиссо стал намного реже использовать масло, материал “настоящих пацанов художников”, и перешёл к пастели и гуаши. Вот его портрет Кэтлин с детьми, выполненный в этой технике.


Kathleen Newton at the Piano (1881)

 

Всё было бы хорошо, но – “досточка кончается, сейчас я упаду“. В какой-то момент Кэтлин где-то подцепляет туберкулёз, а антибиотиков изобретут не скоро, и она просто на глазах начинает сдавать. Тиссо просто умирает от горя – он продолжает писать, но его работы этого периода не случайно называют “чёрными”.

Вот одна из последних работ с Кэтлин, очень трогательная – Прятки (Hide and Seek) (1882)

и на ней, кстати, есть и зеркало, и многие другие отражающие поверхности, и то самое, становящееся уже фирменным, “сквозное пространство” Тиссо.

В ноябре 1882, не в силах больше бороться с болезнью, Кэтлин принимает лошадиную дозу опиума.

Тиссо не отходил от её гроба четыре дня.

***

Тут обычно многие биографии делают такой финт – “и вот из-за такого Страшного Горя Тиссо тут же ударился в религию и начал писать Совсем Другие Работы”.

Это не совсем так. Страшное горе было, он не смог оставаться в Лондоне и уехал снова в Париж. Но он не начал тут же “писать что-то совсем другое” – у него изменилась техника, он почти больше не пишет маслом, предпочитая пастель, но не на бумаге, а по ткани. Но следующие два-три года в Париже он продолжает писать примерно всё то же самое – портреты, в основном женские (я даже нашёл один с зеркалом):


Portrait of Clotilde Briatte, Comtesse Pillet-Will (с.1884)

На этом фрагменте видно, как сильно изменилась техника, это уже ближе к импрессионизму (каковым себя Тиссо никогда не считал, более того, он принципиально отказывался от участия в выставках всех новых -измов).

А вот ещё одна интересная работа – на нет зеркал как таковых, хотя стеклянных поверхностей пруд пруди


La demoiselle de magasin (с.1884)

А ещё на ней очень ярко выражено то, что я пытаюсь выразить словами “сквозное пространство” – которое заключается не просто в том, что мы тут можем сами видеть сквозь стекло, но и в том, что и стекло (или зеркало) может видеть как бы “сквозь нас”, что всё вместе перемещает нас внутрь этого светового пространства, делая нас со-участниками сценки.

В одном из возможных миров я бы очень хотел, чтобы Тиссо проиллюстрировал Алису и миры Зазеркалья.

 

***

Тут снова три точки, потому что снова совершенно новый период жизни. Полностью обеспеченный к этому времени Тюссо (ему 50 лет) почти полностью прекращает работать над обычными для него работами и начинает и интересоваться, и писать работы по истории христианства, особенно всем тем, что связано с жизнь самого Христа.

Он трижды, в 1886-м, 89-м и потом ещё раз в 1896 году ездит на Ближний Восток, подолгу живёт в Иерусалиме, делая там сотни зарисовок просто всего вокруг – архитектурных деталей:

людей (по его портретам можно, наверное, составить антропологический атласе евреев):

и просто “всего остального”, включая природу и даже особенности почвы в тех местах.

 

По возвращении в Париж он трансформирует все эти груды наблюдений и зарисовок в огромные серии работ про жизнь Христа и про раннее христианство в целом. Это уже не картины, а гуаши, но довольно большие и полноцветные, все вместе показывающие самую аккуратную, наверное версию всех этих событий за почти 2,000 лет христианства к тому времени.

Знаменитое – гиперэмпатичное! – Распятие Христа именно из этой серии. Я писал именно про эту, так поразившую меня работу – она действительно вся насквозь (в этот раз Тиссо добивается этого эффекта безо всяких зеркал).

Некоторые из его друзей и коллег по цеху решили, что Тиссо тронулся умом. Но большинство приняли это новое обличье, практически новую жизнь, с восторгом – в том числе, и финансово окрашенным. Эти “религиозные” работы были показаны на трёх огромных выставках – в Париже, Лондоне и потом Нью-Йорке, из покупали и заказывали всё новые – крупные музеи, за ними была давка среди коллекционеров. Я думаю, что наследники Тиссо и до сих пор могут получать какие-нибудь роялти за многочисленные издания Библий, иллюстрированных его работами.

Всего он написал почти четыреста таких листов, но я не знаю ни одного ресурса, который бы показывал из все вмсте. Самую большую коллекцию онлайн я нашёл на сайте Бруклинского Музея, который у него в своё время купил эти работы. На WikiArt тоже можно посмотреть, на там больше набросков, а цветные листы показаны только в маленьких копиях – для начала ничего, но потом всегда хочется  большего.

Зеркал там, вестимо, нет. Но это не делает их совсем неинтересными – наоборот, там можно найти массу удивительно необычных – сквозных – композиций. Согласитесь, что вы тоже немного взлетаете, когда смотрите на эту работу?

 

В последние годы жизни Тиссо работал в основном над этими, христианскими листами – но время от времени он возвращался и к “старенькому” – например, я недавно нашёл вот такой рисунок, как раз 1886 года (то есть, когда Христос уже смотрел на всех нас, а точнее, мы уже смотрели на всех нас, смотрящих – на кого?)

 

Тут всё проще, никаких сложных концептов – но их ни так было немного у Тиссо. Зато есть и зеркало, и его работа “сквозь”, и снова то же “втягивание” нас внутрь – стакан горячего шоколада не хотите? Не знаю, как вы, а я попью.

Advertisements

7 thoughts on “Тиски “сквозных зеркал”

  1. Только что видел эту картинку с Маназинной девушкой на выставке в Орсэ о проституции. В разделе “двусмысленное”.
    А подробные ранние картинки типа Блудного сына – в Petit Palais не пропусти, когда будешь в Париже.

    • Я читал про эту интерпретацию, мне она кажется полной хернёй, притянутой за уши; у Тиссо мать была chapelier, тоже мне нашли проститутку.

      • Там не то чтобы такая линейная интерпретация именно этой картины. Просто в этом зале говорится о том, что в Париже в тот момент открылось множество магазинов, где многие дамы были готовы услужить и другим способом, потому что зарплаты были нищенские даже в хороших магазинах. А некоторые магазины были просто прикрытием борделей.

  2. Это да, я соглашусь, там можно/нужно весь социальный и “материальный” контекст оценивать – так же, как и при анализе всех “балетов” того же Дега. Просто я встречал и “линейные” интерпретации, как ты называешь (вот тут, например https://en.wikipedia.org/wiki/The_Shop_Girl_(Tissot)), и они мне показались примитивными.

    • Художники ж были умные, не всё прямо говорили, а на что-то и намекали. На выставке весь первый раздел большой – “Двусмысленность”. Как раз говорится о том, что в какой-то момент честных буржуазных дам стало не отличить от проституток 🙂

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s