Зеркала (у) Боннара, или Янтарный интимизм

Этот пост обещает быть трудным – и не просто потому, что длинным и нудным (тут многое такое), но ещё и из-за специфических проблем, связанным именно с этим художником.

Специфические проблемы видны, так сказать, невооружённым глазом уже на одном из самых ранних автопортретов этого художника – которого все считали непревзойдённым мастером цвета, но репродукции которого теперь по иронии судьбы страдают от плохой передачи именно его, цвета.

Я привёл тут только две версии этой работы, но в интернете легко можно найти целый радужный спектр, от глубоко-фиолетовых до ярко-жёлтых вариантов – при полной невозможности судить, как там “на самом деле”.

В случае данного автопортрета выяснить, как выглядит “самое дело”, не так-то  легко, работа находится в частной коллекции и выставляется редко. Но даже и с музейными работами не там всё просто. Вот, например, картина которую я лично видел (в Пушкинке в Москве), и которую даже смог сфотографировать:

 

И какого вы думаете она цвета “на самом деле”? Предположим, моя камера не очень сильно врёт – но смотря сейчас на снимок, я бы сказал, что картина в целом “зелёная”, тогда как в самом музее она мне казалась совершенно “синей”. А в некоторых описаниях встречаются оценки типа “розоватая” или даже “телесного цвета”:

То есть, беда дело. Другой бедой является размах событий. В момент начала работы над этим постингом в моей коллекции было 103 картинки (не все из них были картинами, и некоторое картины были представлены в разных цветовых версиях (см. выше)), но и всё равно, сразу было ясно, что это будет похлеще Дега или Пикассо. К слову, сейчас картинок стало 226.

Предаваться ковровой бомбёжке из картин очень не хочется, но с другой стороны, не показаться совсем ничего из этой коллекции тоже будет неправильно. На мой взгляд, Боннар внёс свой вклад в дело зеркаловедения в искусстве не просто большим числом работ, но и разработкой очень интересной темы, которую я попытался как-то обозвать в заголовке постинга.

Тут читателю может стать совсем ясно, что постинг  этот будет про зеркала (у) Пьера Боннара (Pierre Bonnard, 1867- 1947). Интересно, что тот самый автопортрет, который я показывал выше, является не просто одним из самых первых “зеркал” в его творчестве (писался он явно в зеркале), но ещё и предтечей многих других важных тем; так, например, на заднем фоне видны изображения двух ню, самого Боннара же – и нежной обнажёнки будет в этом постинге обильно (так что есть смысл поставить тут т@г #nsfw, пока не поздно):


Self-Portrait (1889)

На этом портрете Пьеру Боннару всего 22 года. Вот как он выглядел “в реале” примерно в это же время:

 

Эти рассеянные, глядящие как бы в никуда глаза (на самом деле, глядящие всегда одно и то же место – внутрь) станут не просто фирменным маркером многих других его автопортретов, но и принципом всего творчества. Известно, что Боннар практически не писал с натуры, включая и работу с моделями. Он мог делать какие-то наброски карандашом (а позже часто фотографировал то, что хотел потом написать), но потом сами работы создавал по памяти. Как он сам писал, “The important thing is to remember what most impressed you and to put it on canvas as fast as possible” – “Важно запомнить то, что вам больше всего впечатлило, и как можно быстрее перенести это на полотно”.

Два-три слова про био, по крайней мере, про то, как оно, био, началось.

Пьер Боннар родился в 1867 году, в предместье Парижа (то есть, это тогда было предместьем, сейчас-то это давно уже город), в семье высокопоставленного чиновника министерства обороны (тогда оно называлось  Ministère des Armées). Его ситуация чем-то напоминает Дега (минус аристократическое происхождение) – благополучное детство, прекрасное образование (он увлекался классическими языками и литературой) – и такие же абсолютные гарантии хорошей карьеры и спокойной семейной жизни. Как и с Дега – не тут-то было, мальчик увлёкся живописью и даже начал посещать курсы, сначала в частной академии Жюлиана (Académie Julian), а затем в Высшей школе изящных искусств (École nationale supérieure des Beaux-Arts).

Как и с Дега, его отец даже слышать не хотел ни о какой “карьере художника”, и вместо этого определили Пьера в Сорбонну, на юридический факультет. Которой тот даже как-то и закончил, и чуть ли не проработал какое-то время адвокатом (тут биография Боннара начинает расходится с оной у Дега, который ничего такого “серьёзного” не кончал). Я пишу все эти “чуть ли даже не закончил” не просто стёба ради, с этим делом и правда есть немалая путаница, даже и сейчас. Дело в том, что первые “официальные” биографии Боннара писались его родственниками и близкими (например, его сестрой), и “уже потом”, после того, как он стал более-менее знаменитыми и продающимся художником. Как потом оказалось, в архивах не находится, например, некоего официального патента, разрешающего ведение адвокатской практики – что, в свою очередь, может означать, что он не смог сдать экзамены. Мне собственно этот факт совершенно безразличен, разумеется, но он просто лишний раз показывает, как всё непросто с “источниками”.

Такая же путаница существует и с его арт-студиями. Одни пишут, что это во время занятий в Школе искусств Боннар познакомился с теми молодыми художниками – Морисом Дени (Maurice Denis), Эдуардом Вюйар (Édouard Vuillard), Феликсом Валлоттоном (Félix Vallotton) и несколькими другими – с которыми он основал арт-группу “Наби” (Les Nabis, что в переводе с иврита означает “пророк”). По другим данным Боннар начал делать свои первые работы самостоятельно, и даже добился определённого успеха (например, его плакат, рекламирующий какое-то шампанское, получил первый приз и был настолько оригинален, что его разыскал Тулуз-Лотрек, который потом и познакомил его со всеми остальными).

Короче, как обычно, и веры никому нет, и копаться во всех деталях самому времени тоже нет. Поэтому приходится в основном “грубыми мазками” и big picture-ями.

 

На этой фотографии Вюйар, Кер-Ксавье Руссель (Ker-Xavier Roussel, ещё один художник их круга) и сам Боннар (по обыкновению, с опущенными глазами):

Я поместил фотографию на фоне автопортрета Гогена, их кумира не только в живописи, но в том, что сейчас называют lifestyle, одновременно и стиль жизни, и мировоззрение.

Другим их кумиром был Сезанн, поклонение перед которым они выразили, например, в этой картине (т.н. Хомаж Сезанну, Homage to Cézanne, Maurice Denis, 1900) – Боннар тут стоит справа, с трубкой, а по ссылке можно прочитать и про остальных:

 

Сейчас это всё знаменитые мастера, а тогда они были довольно странными и маргинальными фигурами – и не просто даже по отношению к официальному мейнстриму, но даже и ко всяким инновационным на тот момент течениям, типа импрессионизма или пуантилизма.

Всю эту движуху потом обозвали “пост-импрессионизм”, но как и любой -изм, термин этот мало что проясняет. По хорошему, надо бы быстро-быстро сказать пару слов про каждого из них, а потом ещё написать про некий общий арт-контекст момента, и как там потом карта легла и чем всё кончилось (и как все эти Имена относились к зеркалам) – но это немедленно тянет на небольшую книжечку, а не незатейливый постинг в блоге 😦

Если совсем-совсем на пальцах, то они боролись не только против академизма (который в тот момент лучше всех во Франции олицетворял Вильям Бугро (William Bouguereau), наверное), но уже и с “ранними импрессионистами” –  и те, и другие для набистов были слишком повязанными на “слишком объективной” реальности. От которой надо было бежать, использую самые различные средства – либо занимаясь другим содержанием (например, “внутренним миром”, или “духовными поисками” – если бы Юнг жил тогда, то они с удовольствием бы подхватили его архетипы); либо (а лучше – “и тогда”) используя иные художественные средства, которые они все гиперактивно искали и/или создавали.

Одним из таких приёмов стал “японизм”, повальное увлечение другой эстетикой и другими техниками (например, другое решение проблем перспективы, через нагромождение элементов по вертикали, или огромная стилизация изображения, которая приводила, как ни странно, к созданию другой реальности. Кто только не переболел в тот момент увлечением всем японским (тот же ван Гог, например) – и мода не обошла  стороной и Боннара, его считали “самым японским набистом”.

А ещё было повальное увлечение “другим цветом”, у всех выражавшееся по-разному, но в целом создававшее впечатление, что они хотят отказаться от “карандаша” и “линии” в пользу “кисти” и “цветового пятна” (или “цветовой поверхности”).

Но это всё общие слова, и не проще ли показать конкретные примеры, хотя бы только Боннара?

Вот, кстати, тот самый плакат, который выиграл приз, и который привлёк внимание к молодому артисту – критики отметили не только оригинальный стиль, но и смещение фокуса, с продукта на experience, как бы мы назвали это сейчас.

Но вообще за такое не защитывают за художников, это, скорее, работа графического дизайнера. И многие ранние работы Боннара действительно больше напоминают иллюстрации к книгам или плакаты – например, эти большие, больше метра в высоту, панели “Женщины в саду”.

Боннар написал довольно много таких высоких вертикальных работ, практически слепо копирую в них “японскую композицию” – это могли быть и портреты, и уличные сценки, и какие-то zoom-in-ы, как этот милый надувшийся кот, предтеча Grumpy, заполонившего недавно весь интернет.

Но схожие приёмы видны и не только в “вертикалях”, “обычные” работы этого времени тоже такие же, сознательно “плоские”, “без воздуха”, больше напоминающие плакаты – например, Игра в крокет:

Dusk, or A round of croquet (1892)

или Два пуделя:


Two Poodles (1891)

Даже когда Боннар путается писать “настоящие картины”, то всё равно получается “набор пятен” – чем и он, и его сотоварищи ужасны довольны, судя по всему:


Woman at a fence (1895)

 

 

 

А вот очень важный “набор пятен”, во многих смыслах поворотных для этой истории.


Le jeune fille aux bas noirs (1893)

Это небольшая, размером с А4, панель с “Девушкой в Чёрных Чулках” была, судя по всему, одной из первых “моделей” Боннара.  Как и многие художники, Боннар начинал с городских сценок и натюрмортов; как и многие, он планировал рано или поздно начать писать “моделей” тоже, и не просто тех, который писали все студенты в классах академии, а “своих собственных”.

Боннар встретил девушку по имени Marthe de Méligny в 1893 году; ему было 26 лет, она сказала, что ей “уже 16”. а имя как бы намекало на аристократическое происхождение, хотя про свою семью девушка рассказывала уклончиво.

Боннар уговорил девушку позировать ему, за вознаграждение – она согласилась, но согласно городской легенде, после первой же сессии превратилась из модели в любовницу.  Это фотография сделана двумя годами позже, в 1985 году, но даёт некоторое представление о нашей героине (кошек они, судя по всему, любили оба, и их море на картинах Боннара).

 

 

Эта часть истории напоминает уже не Дега, а Мане, “только ещё хуже”. Дело в том, что девушка была никакая не de Méligny, а вовсе Maria Boursin. И лет ей было не 16, а 24, и образования у неё никакого толком не было, она работала швеёй, а отец её был плотником в одном из пригородов Парижа.

Когда и как это всё стало известно Боннару, не очень понятно. Судя по всему, ему самому это было не слишком важно – но это было ОЧЕНЬ важно его семье, для которой такой мезальянс был ни в какие ворота. Боннар жил с Мартой-Марией в съёмной квартире, а заодно и студии, которую никто из его семьи никогда не посещал – соответственно, и о визитах с ней в его родной дом речи идти не могло. Совершенно непонятно, например, встретился ли он когда-нибудь с её родителями, например.

Нам сейчас такая ситуация может показаться шизофренической (и такой она и является), но тогда это было “дело житейское”, а кроме того, очень соответствовало образу жизни самого Боннара – который, насколько я могу судить, был глубоким интровертом, на грани социопатии, а Марта ему был совершенно в пару.

Но шизоидность – не шизоидность, но жили они, как в таких случаях пишут, как два голубка; Боннар всё писал и писал свои работы (включая и работы с Мартой), а Марта – а Марта ничего не делала, она просто жила с ним, позируя для всё более и более откровенных картин.


Siesta (1900)

Я написал “откровенных”, но тут важно уточнить, что это не просто откровенность в смысле “обнажёнки” или какой-то эротичности напоказ. Для работа Боннара не случайно придумали слово “интимизм” (см. также заголовок), за их удивительно убедительный показ настоящей, реальной внутренней жизни этой молодой семьи.

Я склонен считать, что большинство этих работ не было даже позированием в строгом смысле – просто они так и жили, и Марта так и спала, или так и раздевалась, умывалась, одевалась, а Боннар просто ловил все эти моменты и переносил на холст.

Indolent Woman (1899)

Даты двух последних картин показывают, что они написаны уже после 6-7 лет совместной жизни; не знаю, изменилось ли что-то для этой пары в 1895 году, когда умер отец Боннара – судя по всему, немного. Пьер мог получить какое-то наследство, но в социальном плане они всё равно оставалась париями, он по-прежнему никак не представил её своей семье.

Отношения Марты с коллегами Боннара по цеху тоже не сложились: они не находили вы ней ничего особенного, а она была просто не в состоянии поддерживать с ними разговор хоть какого-то уровня, да и не особенно стремилась к этому.

 

Но как бы то ни было, тут наступает, наконец, момент, когда уже можно и про зеркала. На этой картине (Женщина в Чёрных Чулках), возможно, и не видно самого зеркала (но я знаю, что “оно там есть!”)

 


Woman in Black Stockings (1900)

А вот на этой версии зеркало уже точно есть (в левом верхнем углу), хотя его очень плохо видно, просто потому, что у меня есть только очень плохая репродукция.

Nude with black stockings (1900)

 

Откуда я знаю про то, что эти зеркала там есть? Да, собственно, из его других картин, которые в случае Боннара можно использовать просто как дневник его жизни. Вот, например, то же самое зеркало, что и на предыдущей картине, только написанное на пять лет раньше, в 1895 году (есть шанс, что это самое первое зеркало Боннара):


Misia Godebska Writing (1895)

Но тут нужно рассказать про другую женщину в жизни Боннара, тоже удивительную, хотя и по-другому, чем Марта. Но пока я на забыл, отмечу, что и на этой, и на других работах, которые я показывал выше, зеркала пока не играют какой-то заметной роли, они там просто работают частью интерьера.

[Замечу в сторону, что Мисия (или иногда её называют Мизия)…

очень похожа на Rachel из Blade Runner-a

]

Но к самой Misia Godebska:

которая в тот момент, когда её встретил в Париже Пьер Боннард уже была Misia Natanson, женой банкира польско-еврейского (?) происхождения Thadée Natanson – вот их семейный портрет, сделанный примерно в 1895 году всё тем же Эдуардом Вюйаром:

Жизнь Мисии сравнивали с пролётом кометы через земной небосвод, настолько яркой (и бесшабашной, добавим)  она была. Забавно, что она родилась в России, в Царском Селе, хотя и провела там всего лишь несколько первых дней своей жизни. Факт, может, и забавный, но вся история довольно грустная – её отец был довольно известным скульптором, преподававшим в то время в Императорской Академии художеств в Петербурге, но жившим там без семьи – свою жену он предпочёл оставить в Варшаве. Жена, зная его падкость на баб дам, решила в какой-то момент его навестить – и момент оказался не самым удачным, не только Циприан Ксаверьевич Годебский был застигнут со своей очередной любовницей, но и жена его при этом была на всех сносях, а родив ребёнка, умерла от родильной горячки.

Девочку определили к родственникам по матери, жившим в Брюсселе, какой-то невероятно музыкальной семье, среди друзей которой водился, например, сам Ференц Лист. По слухам, девочка научилась играть на фортепиано раньше, чем говорить, играла виртуозно и по всем показателям могла бы стать знаменитой пианисткой. Непонятно, как сложилась бы её жизнь – не реши её отец в какой-то момент забрать к себе в Париж, где он жил с очередной пассией.

Девочку он при этом пристроил в церковную школу-интернат, где Мария провела почти шесть лет. Когда ей исполнилось 15, он сбежала в Лондон, по одним данным – на деньги, которые она заняла у своего дяди, а по другим – прямо вместе с ним. От него она, впрочем, тоже вскоре сбежала, тайком вернувшись в Париж и начав жить самостоятельно (!) зарабатывая на жизнь уроками игры на фортепиано.

 В какой-то момент её семейство таки её нашло, и вернуло в к семейному очагу – а точнее, удачно пристроили замуж, как раз вот за Тадея Натансона (который приходился ей двоюродным братом). С этого момента начинается её жизнь в качестве покровительницы искусств (и самих артистов). Мисия была знакомы практически со всеми крупными фигурами как официального, так и авангардного искусства (в том числе и потому, что её муж спонсировал одно из самых крупных изданий в этой области, La Revue blanche.

Портреты Мисии кто только не писал – вот, например, знаменитая работа Ренуара:

А здесь мы видим Мисию в студии Тулуз-Лотрека, который сделал несколько десятков её рисунков (которые она, получив в дар, бездумно выбрасывала. А может, и не бездумно, а предусмотрительно, так как многие из них могли быть слишком уж откровенными).

Боннар сотрудничал с La Revue blanche, и был частым гостем салонов Мисии. Известно несколько его работ, на которых официально изображена Мисия – например, вот этот, где она, технически говоря, стоит перед зеркалом – не такой уж инновационный, но всё равно интересный приём.


Thadée Natanson and Misia (1906)

Этот портрет сделан в доме у Мисии, а вот два следующих – уже в доме Мисии Эдвардс; начав в 1903 году почти открыто жить с газетным магнатом Альфредом Эдвардсом, Мисия в 1905 выходит за него замуж и начинает вести жизнь в ещё более роскошных драпировках – это у них были такие помпезные интерьеры.

Misia (1906)

На этом портрете виден, кстати, туалетный столик с зеркалом (потом такие столики в России стали называть трюмо, что неправильно, потому что французское trumeau первоначально означало простенок между окнами, а потом стало названием зеркал, которым там размещались).

А этот, самый поздний и самый роскошный, наверное, портрет Мисии, сделанный Боннаром, мы видели в этом году в Мадриде, в музее Тиссен-Борнемисы:

Misia Godebska (1908)

Но у меня такое подозрение, что Мисия позировала Боннару (как , впрочем, и другим художникам) не только для таких вот официально-парадных работ. Я нашёл целую серию гораздо более интимных портретов, которые писались в студии самого Боннара.

Вот, например, Полураздетая женщина перед зеркалом – по фирменной причёски “Рейчел Электронная Овца” мы можем догадаться, что это всё та же Мисия Годебска-Натансон:

A demi déshabillée, devant la glace (1905)

Но это в том числе и наиболее полномасштабное использование зеркала – судя по всему, того же самого, что десять лет назад. Опять же, это, возможно, и не самое оригинальное использование зеркала за всю историю искусства, но оно всё равно уже неповторимо-боннаровское, транквильно-интимное:

Вот ещё одна работа этого же года с тем же зеркалом (но уже с намного более раздетой женщиной):


Nu assis se refétant dans un miroir (1905)

И ещё одна в следующем году, с уже полностью раздетой моделью (Мисией?). Отмечу, что в обеих этих картинах изображение в зеркале, строго говоря, некорректное. Но оптическая корректность – это не то, за чем Боннар когда бы то ни было гнался.

Femme à sa toilette (1906)

Вполне возможно, что это была целая серия картин, “Раздевающаяся женщина” – чуть позже я наткнулся на работу, которая могла бы начинать эту серию:

Lady at the Mirror (1905)

Эта картина напоминает, в свою очередь одно из очень ранних зеркал Боннара, небольшой портрет девочки (молодой женщины? Марты?), написанный им ещё в 1896 году:

Before the Looking-Glass (1896)

Как и со многими другими зеркалами, в этой работе, возможно, не столь интересна композиция (Боннар тут пока использовал все те приёмы, которые он в изобилии видел у других):

сколько способ, которым он изображает саму зеркальную поверхность – как сложный набор цветных пятен не самых очевидных цветов, скажем так:

А вот следующий портрет в зеркале я считаю не только очень оригинальным, но и вообще основополагающим, так сказать, в деле использования зеркал Боннаром. Он написан в 1900 году, когда художнику исполнилось 33 года (“Возраст Христа – поздравляю!”). Пытался ли сам Боннар нагрузить эту работы какими-то дополнительными смыслами (даже если и нет, то это за него сделали другие, психоаналитики, например)? Или просто написал ещё одну сценку из своей с Мартой жизни?

Каков бы ни был замысел, на выходе получилась удивительно интересная и тонкая работа – и в том числе, и из-за использования в ней зеркала. По сути дела всё, что мы тут видим – это одно отражение (слева мы видим кусочек рамы этого зеркала, тоже попавшего в картину).

Man and Woman (Portrait in Mirror) (1900)

Я могу говорить про то, что это отражение довольно уверенно, потому что позже Боннар ещё раз применит этот приём. Помогает и то, что сам Боннар в разговорах тоже иногда называл эту работу “Портретом в Зеркале” – иначе это было бы менее очевидно.

Например, существует набросок к этой картине, где ещё нет центральной перегородки, и где рама зеркала не показана:

Глядя на такую работу, наличие зеркала и его использование для создания работы можно предполагать, но полностью быть уверенным нельзя.

Ни автопортреты художников в зеркале, ни даже автопортреты вместе со своими моделями нельзя назвать совсем уж оригинальными – портрет Рембрандта с его Саскией (который был сделан при помощи зеркала, конечно) бал написан в 1636 году, и уже тогда считался аллюзией на легендарную (хотя и полумифическую) работу Рафаэля:

Был ли Боннар первым из художников, изобразившим себя нагим?  Да ещё так “наотмашь”, назовём это так? Вполне возможно, что и да – я не занимался никогда автопортретами именно под таким углом, но так, навскидку, мне действительно ничего не припоминается. И тем более не приходят в голову и какие-то схожие двойные портреты, себя и своей модели, оба при этом обнажёнными.

И снова, дело в наготе самой по себе, а той странной атмосфере доверия и интимной близости, которую Боннар смог тут передать. Здесь нет ничего от стыдливого подсматривания за голой женщиной в замочную скважину, которым забиты работы многих других художников. Здесь вообще нет “стыда” или какого-то особого смущения как жанра, как нет их в отношениях долго живущих друг с другом пар – и нас как бы вводят внутрь жизненного пространства одной такой пары.

Слово “интимизм” для описания того, что создавал Боннар, было придумано не случайно.

Я уже писал выше, что считаю эту “зеркальную работу” центральной для Боннара; я не уверен, впрочем, что он сам или его современники думали так же. И нельзя сказать, что после неё зеркала он стал писать “совершенно по-другому”. Она несомненно повлияла на многие работы, и я ниже покажу это, но у него продолжало появляться и множество вполне “обычных”, скажем так, “зеркальных работ”.

Вот вполне домашний интерьер, написанный в доме его матери и его сестры, у которой уже было двое детей (у самого Боннара детей так никогда и не завелось); мы видим здесь зеркало, но “никакое”, обычный элемент интерьера.


The Evening Under the Lamp (1903)

Или портрет Амбруаза Воллара, известного парижского коллекционера и издателя – он написан в студии Боннара, и мы видим всё то же зеркало (которое тут, правда, какой-то особой роли не играет):

Portrait of Ambroise Vollard (1905)

Воллар, кстати, сыграл большую роль в жизни Боннара, он один из первых стал приобретать его работы, а потом сводить с другими клиентами.  К сорока годам Боннар становится вполне обеспеченным художником, его работа покупают и частные коллекционеры, и музеи.

Понятно, что в моих постингах выборка всегда перекошена, поскольку я собираю тут преимущественно “зеркальные” вещи. У Боннара их было множество, но всё-таки не большинство, большинством были различные интерьеры, ландшафты, семейные портрета итп. Но раз обещано, то покажу и “множество зеркал”.

Но этом портрете вы впервые видим туалетный столик с зеркалом, который станет “героем” многих его работ. Они часто называются “ванная комната” (bathroom), но надо иметь в виду, что это не были ещё ванные в нашем понимании, в студии Боннара не было водопровода, и “ванной” являлось некоторое полоскание в большом тазике, а то и просто обтирание влажным полотенцем.

In the bathroom (1907)

Мы можем только гадать, кто была модель для это работы – Марта по-прежнему часто позировала Боннару, но он стал приглашать в студию и других женщин.

Например, на той работе из Пушкинки, которую я показывал в самом начале, мы видим и одну из таких “новых” моделей, и саму Марту, спокойно пьющую свой кофе в углу за столом.

Mirror above a washstand (1908)

Как я уже писал, официальным “героем” этой и многих других работ было само зеркало – которое мы в этой в связи можем изучить очень досконально.

El Tocador {The Toilette} (1908)


The Mirror in the Green Room (1909)

В этом портрете использована очень необычная точка зрения, сверху вниз – такое ощущение, что Боннар всарабкался на стул, чтобы получить такую перспективу (которая, помимо прочего, дала ему возможность показать и ковёр на полу их комнаты).

 Reflection (Tub in a Mirror) (1909)

Самой знаменитой, звездной работой этой серии является, наверное, Портрет Марты против света (Nu a contre jour), написанный в 1908 году.

Это невероятно красивая работа, из которой свет просто льётся на зрителя:

Про неё написаны тонны статей, разбирающих, как именно Боннару удалось достигнуть такого эффекта, включая и сами цвета, и способ их наложения на холст (Боннар почти всегда использовал очень многослойные закрашивания, когда цвет создавался наложением двух, трёх, а то большего числа красок одна на другую.

На этом фрагменте видно, что ажурные просвечивающие занавески – это на самом деле почти хаотичные пятна различных оттенков белого цвета, наложенных очень сложно сконструированную жёлтую поверхность. Боннара в какой-то момент назовут Гранд-Мастером Жёлтого Цвета:

Кстати, на этом фрагменте видно ещё одно зеркальце, которое в какой-то момент появилось у них в доме, небольшое трехстворчатое настенное зеркало.

***

Про зеркальце-герой я, конечно, хихикал немного, потому что основными героинями были всё-таки женщины. Вот ещё одна интересная работа, на которой мы видим двух моделей сразу, и обеих – в зеркале.


Nudes reflected in a mirror (1907)

Несколько работ с одиночными моделями и их отношениях с зеркалами:


Femme devant un miroir (1908)

 La toilette (1908)

After the Bath (1910)

Tall Nude (also known as Woman Nude Standing) (1906)

Следующая работа, напоминающая некоторые из предыдущих (то же зеркало, тот же приём изображения отражения в зеркале, а не самих объектов), датирована 1913 годом.

Мне кажется, что это какая-то ошибка – дело в том, что в 1912 году Боннар переселился с Мартой из Парижа в городок Вернон, недалеко от Парижа, и по моим сведениям столик они этот с собой не взяли.

Table with a Bunch of Red and Yellow Flowers (1913)

Он мог, конечно, написать его и по памяти (а может, они и таки забрали его с собой).

Но как бы то ни было, тут наступает уже другой период его жизни, и творчества тоже, и я тогда про него дорасскажу уже в следующем постинге.

Advertisements

3 thoughts on “Зеркала (у) Боннара, или Янтарный интимизм

  1. Давно пора было про Боннара!

    Кстати, радикальные автопортреты примерно в это время рисовали австрийцы – Schiele, Gerstl. А раньше, наверное, Caillebotte – не уверен, правда, автопортрет он или нет.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s