Poetry in the Convex Mirror

by Susan Wheeler, after Quentin Massys, c. 1514 
He counts it out. By now from abroad there are shillings and real—
Bohemian silver fills the new coins—but his haul is gold, écu au soleil,
excelente, mostly: wafers thin and impressed with their marks, milled
new world’s gold the Spanish pluck or West African ore Portugal’s

slaves sling. The gold wafers gleam in their spill by the scale.

Calm before gale: what bought a sack a century before almost
buys a sack now; the Price Revolution’s to come. A third of a mason’s—
a master one’s—day’s wage funds the night’s wine, Rhine, for his crew

after a big job wraps up. As for dried herring, his day’s wage would buy

fifteen mille for a big do; his workers, just nine—18 stroo. Calm in his
commerce is the businessman, and his wife, their disheveled shelves:
she turns a page; her hands are in God but her gaze is on ange-nobles

and pearls, weights and gold rings—one florin in pan, one in his hand.

 

Можно дочитать всю поэму до конца, а в конце ещё и мои комментарии.

 

What sync they are in: calm their regard, luxe, volupté leur mien.
Fur trimmings on jackets, gemstones on fingers—while the
debtor in the mirror has spent what he has on the red hat he’s in.
Prayer book illumined: luxury that, and to ignore: only more.
Calmed by the calculation of interest, though the figure’s been
clear for a good quarter hour, the moneylender withholds it and waits:
the debtor is better with fuzz in his head. In truth, he’s distressed: cares

like the shield impressed in the écu dint the meet of his brow

beneath the red hat. What’s he reading? Or faking? Caught in the
curve of an office’s alarm, an anti- to crime, a drugstore’s big boon
long centuries to come, the debtor—about to receive knell to what

peace he might otherwise recall—worries his page. Ability for

reading silently may not be his; the lender’s wife puts him to shame,
though the shame in this is the least of his shames. In the yard
beyond her waits one of his lienors for the gold of another.

Schoolmarms ahoy. Scrap history, the parable, the prayer of the

illustrated hours she trembles to hold. He’s got his gold, she’s mes-
merized or not by its sheen, the debtor’s lost to our reflecting of him —
but it’s without, a measurement is made — a figure’s gesture on the

gravitate street, the fury of a face in its face, behind the door ajar, the

fingers of the lienor demarcating fast the size of a peck or a pecker
not so. The debt is as large as a giant’s back turning, large as 
a vulcanic forge. And
                                  fragment of the debt imbursed—
                                                                         size of its toy—
intense regard.
Fume individually, fume

borrower, clipper, catcher, coiner, getter, grabber, hoarder, loser,
lover, raiser, spender, teller, thirster—

                                                scrivener lays out upon collateral, but
what has the red-hat? Zero
                                                                                 and then sum.

So here you are.             Master.

                                                                                              These ideas,
said Friedländer, were “common possession, freebooty, fair game.”

A painting by Jan van Eyck eighty years before Massys’, glimpsed

and described in Milan but now lost, was its model: banker and wife;
the portrait of Giovanni Arnolfini in a red hat not unlike Massys’ debtor and,
a year earlier, Arnolfini and his wife at their marriage, we know. In the latter,

the self van Eyck daubed in its own convex mirror (one of four figures),

affixed like a crucifix on the backdrop of wall, rides the conjoined hands
as a charm. But nothing foreshadowed the hand of your own.
Your painter’s (nineteen, set off for Rome with the jewel of his art)

hand in the gem of its bulge, the hand the pope pronto kissed

with commission — a job, you note, never come through.
Genre derives from the devotional: beauty and ange on one side,
deformity by vice on the other, or so said Friedländer. He found the wife’s gaze

full of dispirit, “lofty sadness.” She and her husband are yes tight-lipped.

The palm of the hand, like the open mouth, were Massys’ registries
of emotionality, he wrote, but the souls in this painting have neither.
Sentimentally, it pleases Massys “to feel sorrow, and grief takes on

mild forms.” Worry’s otherwise: Massys’s St. Anthony, elsewhere,

tempted by courtesans, peaks his brows — wild, broken peaks! — same as
the moneylender’s debtor. So much for effects, effects of Massys,
virtuoso, whose pyrotechnics, “new wine poured into old bottles,”

welled “from a kind of nervous energy—in any event, not from the heart.”

The antithesis of artist” (Friedländer, still): this, the debtor to Leonardo,
to Van Eyck, may well have known, knowledge well welling his brows in the
mirror the moneylender ignores.       My guide in these matters is your self,

your own soul permeable by beauty,             and mine not,

not even by the swirling of facts, leveling—
                                                                                how far, indeed,
can the soul swim out through the eyes and still return safely to its nest?
That it be
possible
                                          I cannot leave. Though around me, and the art,
I fail.
Thérèse
was the lookout. She watched the cashier in the convex mirror, and I
watched Jean Shrimpton on the point-of-purchase long before it had
its name. Thérèse:
                                                                  careful, Catholic, pregnant and smoking.
                                        lips                                  lipstick
I took thecylinder in my fingers and slipped it to Christmas.
Thérèse: to the racks,
Seventeen, Tiger Beat. A few moments more and we’d be through the door.

Maybe it was in the painter’s hand, out for a dole

so close with the pope’s promise! –
that he sought a soul.And these coins, fragments of a web—
Mary sat and did not labor, despite her Martha’s sting.
It’s still, tonight. The peepers, out, self-
                                                                  restrain.
Sometimes a welling up: I’ve lost
                                       thought in images. Night: a blank.
                          The stars just stars.
             The sternies prick like whin. 
Kid’s bicycle on its rim, under the road lamp chill
                                      as ice.
A soul could be blank as these bald things.
                          Are blank. Or so we thought.
So this much we have: banker and wife, waist-up at table, she
with her prayer-book watching the gold coins spill on the surface
before us. What we see in their clothes is the waist-cinch:
her red seamy bodice, his jacket, furred collars and cuffs.

Behind them, just two shelves: account books and objects—

then, out a window or door, two figures obscured but for
faces and heads, one forefinger and thumb in a U.
In the fore of the table, a diverging mirror, gold frame,
askew. And, by his reflected place, we see, we viewers,
sitting right where we are, a red-hatted man who holds
a book to his chin as though he is sunning. Rather,
he’s reading—or trying, by the fold in his brow.

Real light, long, late-day, slants through the window

above him where a steeple’s filigree’s revealed. And that’s all.
Most agree the red-hatted reader’s the painter; it matches
his portrait from Wiericx’s engraving. The clothing’s

outdated, the banker’s wife’s bodice derives from the portrait

Van Eyck did of his wife Margaret in that weird hornèd hat.
And Saint Eligius, patron of goldsmiths, converter of Antwerp,
in Christus’ scene, had a curved mirror turned toward outdoors.

Copies of Massys come later. They drop the debtor, insert a

messenger. Imitators of Massys update
                                                                                the coins.
Not
that the convex tondo, inside of a painting, was not a dozen a dime—
         not just Massys, not just Van Eyck, it was in the wind blowing,
   in Brabant, in Ghent, Bruges, Anvers, through the Burgundy hold,
                                  fresh off a pub’s haul and into the workshop,
        popping up through the guilds          ghastly cliché it was then.
But
              we get             ahead            rewind           to the
Lowlands          begin.

Astonishing city. A rube, let’s say Charles, onions in sacks slung on his

mule’s
back, he a standout in his coarse sayette, enters this Antwerp,
inhales as he draws near the docks. Gulls swoop; three Fuggers, capitalists,
in wool dickedinnen, speaking abreast in deliberate tread, stop him
cold crossing his path. Street stalls of changers, merchants with
money;
crates unloading—fish, sugar—by Spaniards and Danes;

dragomen emitting unrecognizable tongues: such swirl over Charles

in our genre-esque scene. In the movie, we’d hear the THX clok,
hooves in their wary trades forth. What little Charles knows of this
place
he has heard at the fairs in the mediant towns outlying the western
Ypres.
On the way, there’d been Ghent, its self-satisfied sense. Talk there of
trade throttled by this guild or that, trade nip-and-tuck against
Bruges’:

Antwerp, said an oiler in Deinze, up-and-comer is it, if you want
one 

that is. Hub of all nations, market of kings. Nothing there, either, 
to stand in the way of a man with ambition or a star in his bush. 
No, if you’re smart, you’ll go there and quick. Charles had nodded
and drunk from his mug, but the notion then planted by the man
took root. Now, in the pitch of the persons, in the roil of the
merchants,

Charles sees there the commerce: purposeful, restive, serene—

a trade’s un-self-consciousness, a self-sufficiency in such—
and Charles is impressed. His own small purse, pendant in his
pocket, feels slight but sufficient to one.
Anna Bijns, the young lady
says to him not three days later. She’s forthright as a slip, and at once
he wants the pocket fuller, a past that’s not his. A girl of means, she—
she could show him her whole shelf of books, her writing-room, her
verses that denounce the psalm-sop, Luther. Like his sins are 
worse than ours, she’ll say, to those more worthy of answer.

“Town common to all nations,” Guicciardini later wrote of the city.

“First ‘capitalist’ center . . . in the modern sense,” wrote Chlepner.
When Charles and Massys shared Antwerp its reign had just begun;
each week brought scores of foreigners, folded in like butter,
out to let a household kept kempt in local fashion, clean,
its Dinanderie in order and its linens boiled and hung.

Down Gulden street, the house that’s held by the Hanseatic corn

market; across the way, the square that will become, in a score of
years, the world’s first stock exchange—shops, fragrant with
Portuguese spices, beckon with the latest haul. The merchant
moneylender leans to the obsolescence of his coins—the paper
debts he trades more in leave gold to the unconjoined, sole
debtors like this painter worrying his paper text. Livre tournois,
the French would call them, units of money valued at a Roman
pound, and livre, book: not the first time the two’re confused.

Charles, counting his ducats, catches a red hat from the coin

of his eye, costume of a century before: it’s Massys he sees.
The painter’s off to work in the salt crusted air, preparing
—away from the shadow of a city, siphon, you wrote, of the life
of the studio—
                                                                   his self to be seen.

New York tonight

                                        boils in its heat wave. The sidewalks
burn soles. Haze like a coat warms up the ones out.           Prague
floods.
                  The market’s in side-flip. Each day doubling back
the day before,
lobbing,
the stalk that holds coral bells tracing its arbitrary round. Perhaps
the U on the street
                                      is a score.
Principal export:
ask Bernays, he’ll know.           Buy low.
The painter in the mirror wants privacy, not this call that invades
the reading of a book. Your own looked out at us, but mine,
Massys 
disingenuous, masquerading, stressed and damp — doesn’t; weightier
things on his mind he’s got not. But he only pretends to absorption.
It’s we who discern the privacy he wants, we who can see
what he lacks. It’s as though we’re instructed to trust the lender,
his own fix being more, well, sequestered.
The last century mined focus as a notion, and even here in
Manhattan,
a delirium of sorts swabbing its streets,
we tread with the intensity of hounds,
plugged into our earpiece conjointments, or collecting loose change
off of cuffs. Massys’ grimace under-dramatizes our lot.
                                                                              thassright, that’s what
makes genres—
                                                                              pink ribbon, blue bob—
                                                                              thaler for the watched fob.
No, thalers                                       come later.
                                                                                                           Not much,
you prig. 
Later enough.So the grasping soul is unredeemed. Freak accident— 
yeah, guy goes up a hill in thorns, ends up on a stick. 
Not quite, not impaled, more tacked up.           Yeah.
And the grasping soul goes clean.
                                                                             Maybe it’s our internalness
we’re stuck on.
                            O Captain Me, O Consciousness. 
The soul negotiates its right of way,
                                                              O consciousness, 
but not without a bargain struck without. Why all
or nothing, is what Charles thinks, watching the painter disappear
O Captain Me 
                                                     in a costume fit to paint. After all,
Charles doesn’t know the painter’s
destination.
                                        In a cloud left by dusty wheels, he
                                                                O captain me, o 
hears a boy call natura naturata! Red (Flemish) herring!
and wells with tears. Impossible           o consciousness
that this he heard, silt eyes silt ears
                          Copper’s up
in an older voice, murmuring, away—strange songs of spring
that reach the rube in worsted wraps, wheels clattering
about his self, while each breath, immarginate,
clangs to differentiate its action from the world’s.
O captain me. 
Sad country sack, negotiant, kneels in the dust to pray.
He crams so much in, Massys. And
then I reached 
that time in life when, all my spices scattered, every story turned 

lapsarian. 
Every surface filled with hardware, pots, jetons—a collector’s box—
the world impresses back, impresses with a shield or beast or profile
of a noble sort—
the same impressions, though the edges of each coin be irregular and
bent—
it being half a century before die standardized.
And even then, this penny black with chewing-gum, that one having
seen
the inside of a shoe, this none but a banker’s roll—the analogy
goes grim. Or is it metaphor, what we strive for, we
poets. Book-makers with the odds of slugs.
                                                                               We don’t need paintings or /
doggerel
                                                                               and on this too you’re true.
                                                     The man hand-making his U in the yard
knows Massys’s a kite-man, bad risk, a debtor. All glow and show
             and then off
                                                      world, world, world                           with
him. Each time
intent to aliment not only he but they
                                                                                 world
what comes his way                          gives way.
                          Even tonight, here, stampede of slugs
                                                                                                           in all that
enters here, in
pages strewn, in air report and digit-pulse: his way. The debtor does
not know his debt to the skittering city. The bank of birds up a
skyscraper’s flank. Patience of his creditors. What does a trust in
surfaces ensure but faith that the surfaces move?

Blue surroundings. Your nose, welling in the car mirror’s arc—

my own in the hubcap hull—
What is this but an arrangement of figures on an open field?
But they overlap—and this is the heart, despite Friedländer,the heart of the bind of the debtor: a debt becoming due.
Inveigling the day to take orders from him—such a ray from the
cathedral, still in construction, for which Massys’ metal-work
is said to encircle a well—the red-hatted man pretends.The soul encumbers what no other soul knows? Think again.
The mirror lies between two scales—one banker’s, one maker’s—and Massys is but writ on its glass. It’s the man in the courtyard,
the jig up with fingers, who’ll reckon the dark fundamentals
once the weigh-ins are done. And the world impresses him, too.
The world overlaps them indentures them both.
Car door bangs. Dark
Brooklyn, dark clattering night.
                                        Though the lineage’s strong for the sons of
moneylenders,
daughters           don’t carry. They get the short end. The debtor’s
excuses
                                                                                         are
many 
for the false fealty of her deals.
                                                Adept at outline, Friedländer meant. Ready
angle of the
                                                couple’s arms, echo of the angle in the glass.
Her limpid
                                                face lit sole. Debtor’s histrionics, a painter’s
joke
                                                shallow as they go.
Car door creaks its opening, back for a pack
of cigarettes. Side mirror loose, door slam. Wheeled overland
                                                                                                                     from
Venice
the Venetian goods—and cotton, from Levant—
are writ up
                                       (in the noon sun and portside)
                         and certified lading.
The paper suffices for sugar and salt.
[END]
Как говорил Шалтай-Болтай, хотя и по-другому поводу, “That’s enough to begin with; there are plenty of hard words there.”Это действительно трудный текст, и из-за его мудрёного английского (поэзия, как-никак), и из-за сложных (старинных) терминов, которые тут обильно используются. Я не всё понял сам и ниже напишу про свои проблемы, но добавлю и какие-то пояснения, из того что знаю (или узнал).Например:

[  ] As for dried herring, his day’s wage would buy
fifteen mille for a big do; his workers, just nine — 18 stroo.

do – это старинное название для вечеринки, сейчас употребляющееся, но редко; We’re going to a big do this evening.

stroo – фламандская мера для рыбного улова (500 штук); ранее говорится о 15 mille, тысячах – но для работников этих тысяч планируется только 9 = 18 стро.

[  ] her gaze is on ange-nobles

Angel, или ange/angelot – золотая монета, выпускавшаяся во Франции c 1340-x. C 1465 году Эдуард IV начал чеканку подобных монет в Англии, где энджелы пришли на смену ноблям и поначалу назывались энджел-нобли (ange-nobles).  Но этом экземпляре Персей забивает морское чудище Архангел Михаил забивает дракошу.

 

 

Prayer book illumined – то есть, с иллюстрациями и другими украшениями – например, видно, что у молитвенника позолочен срез.  На этом же фрагменте виден и debtor, и the red hat he’s in.

 


 

écu – тоже французская монета того времени, знакомая по Трём мушкетёрам; shield impressed in the écu – это либо тонкая (тавтологическая) игра слов, либо незнание реалий – “экю” в переводе и означает “щит”, на всех монетах печатался королевский щит/герб.

[  ] Caught in the 
curve of an office’s alarm, an anti- to crime, a drugstore’s big boon 

long centuries to come 

это такая аллюзия на современные полусферические (конвексные) зеркала, установленные сейчас повсюду:

 

[ ] Schoolmarms ahoy- вообще-то говоря, просто “(строгие) учителницы”; но я не понимаю, что тут имеется в виду.

 

[ ] Friedländer – скорее всего, имеется в виду Max J.  Friedländer, историк искусства (но может быть, и David Friedländer? банкир-еврей, живший в Германии – правда, на три века позже – и писавший о способах возможного включения евреев в протестантизм (т.н. “сухое крещение”)? Но в любом случае, я не знаю, что это за цитата, и что тут имеется в виду.

 

[ ] A painting by Jan van Eyck eighty years before Massys’, glimpsed 

and described in Milan but now lost, was its model: banker and wife;
Имеется в виду портрет банкира и его жены Яна ван Эйка 1440 года, который вроде бы описывался в некоторых источниках, найденных в Милане, но который не сохранился. Можно предположить, что он выглядел примерно вот так:Это картина не ван Эйка, а другого голландского художника, Маринуса ван Реймерсвале (Marinus van Reymerswaele); хотя она написана спустя почти сто лет (в 1540), что-то общее она с ван эйковской может и иметь. Но я потом напишу ещё про неё, и про другие банкирские работы.

[ ] the portrait of Giovanni Arnolfini in a red hat not unlike Massys’ debtor

Скорее всего, имеется в виду вот этот портрет ван Эйка (1435/36):

 

[ ] a year earlier, Arnolfini and his wife at their marriage, we know.

We do; только не свадьба, а помолвка.

 

[ ] Your painter’s (nineteen, set off for Rome with the jewel of his art) 

мм, тут у меня некоторые сомнения, не путает ли Сюзан отца (Quentin Matsys) с сыном (Jan Matsys) – именно сын должен был бежать из Антверпена в Италию (правда, я не знаю ничего про Рим), а вот про отца ничего такого не известно; я писал немного про эту историю, рассказывая про его (сына) Вирсавию.

[ ] beauty and ange on one side – “ange” по-французски “ангел”, но в данном контексте может снова быть отсылкой к монетам-ангелам

[ ] Massys’s St. Anthony, elsewhere, 
tempted by courtesans, peaks his brows — wild, broken peaks! — same as 
the moneylender’s debtor.

Хм, тут тоже какая-то неразбериха. Известно одно полотно про искушения Св.Антония, как-то связанное с Квентином Массейсом (это только фрагмент, чтобы как раз показать брови, линк ведёт на всю картину):

Но тут есть проблема, так как фигуры-то на этой картине написал другой художник, Иоахим Патинир (Joachim Patinir), а Массейс отвечал только за задний фон.

С другой стороны, есть полотно на ту же тему, написанное полностью Массейсом – но только Корнелисом (Cornelis Massys), вторым сыном Квентина (то же самое с фрагментом/целым):

 

[ ] Про Thérèse (Thérèse of Lisieux ?) и  Jean Shrimpton (Jean Shrimpton ?) я вообще ничего не понял, это не в моём культурном чемодане.

[ ] Seventeen, Tiger Beat. – ни в одном глазу не знаю, про что это.

[ ] out for a dole – иносказательное выражение, типа “без работы, на бобах”

[ ] Mary sat and did not labor, despite her Martha’s sting.  – вам сюда.

[ ] The sternies prick like whin. – срочно нужна помощь Шалтая-Болтая!

[ ] waist-cinch – ну, не знаю, может, она просто худая была.

[ ] In the fore of the table, a diverging mirror, gold frame
askew

А вот это вот не знаю, зеркало как раз и интересно тем, что у него очень-очень простая рама, скорее всего, деревянная.


[ ] it matches 
his portrait from Wiericx’s engraving.

Имеется в виду вот эта известная гравюра Jan Wierix-а с портретом художника; но я бы сказал, что сходство тут сомнительное, к тому же и содержание-то гравюры само по себе полу-мифическое. Например, на ней приводится стихотворение, как бы объясняющее, почему Квентин бросил кузнечное дело и стал художником – якобы он сделал это, чтобы ублажить (убложить?) свою невесту и будущую жену. Это расхожая мифологема, красивая, да, но имеющая мало общего с “правдой жизни”.

[  ] the banker’s wife’s bodice derives from the portrait 
Van Eyck did of his wife Margaret in that weird hornèd hat.

А тут речь идёт о вот этом портрете; weird – это всё та же, знакомая нам до боли, культурная проекция.


Jan van Eyck – Portrait of Margaret van Eyck (the artist’s wife) (1439)

[ ] And Saint Eligius, patron of goldsmiths, converter of Antwerp, 
in Christus’ scene, had a curved mirror turned toward outdoors. 

Неизбежный, разумеется, в этом разговоре артефакт – можно освежить память:


 

[ ] Anna Bijns – известная монахиня, писательница, преподавательница – феминистка, сказали бы мы сегдоня – из Антверпена, основавшая там в 1520-х школу.

[ ] Guicciardini – итальянский историк Франческо Гвиччардини (Francesco Guicciardini)

[ ] Chlepner – Ben-Serge Chlepner, автор известного труда Belgian Banking and Banking Theory; не читал.

[ ] Dinanderie – забавное слово, я не знал. В целом, это всяческая медная и бронзовая утварь, не обязательно посуда, скорее то, что выставляется напоказ на всяческих каминах и полках (например, на полке на заднем фоне за менялой и его женой стоит подобный поднос. Он не функциональный, навряд ли его реально использовали как поднос или блюдо, он сразу сделан для показухи.  Интересно, что слово происходит от названия небольшого бельгийского городка Динант (Dinant), где то ли зародилось, то ли процветало это ремесло; ещё забаввнее, что сейчас, судя по всему, значение слова уплыло в сторону подобной же утвари, но турецкой, египетской или вообще ближневосточной чеканки (если судить по картинкам).

[ ] Livre tournois – турский ливр, одна из самых старых и распространённых валют во Франции (их начали чеканить ещё в 13 веке). Обыгрывается схожесть этого слово со словом livre, книга.

[ ] No, thalers                                       come later. 

Inderdaad; талеры начали чеканить с 1518 года (картину датируют 1514).

позже, но ненамного – поэтому “лирический герой” добавляет

[ ] Not much, you prig (= воришка).

[ ] natura naturata – это отсылка на Спинозу и его концепцию “пассивного Бога”.

[ ] it being half a century before die standardized – я не знаю точно, про какое именно событие идёт речь, судя по всему произошла стандартизация чеканки монет (die – это штепель, на котором чеканятся монеты.)

[ ] such a ray from the 

cathedral, still in construction

это может быть намёком на Собор Антверпенской Богоматери (Cathedral of Our Lady in Antwerp), который так и остался недостроенным (не хватает одной из звонных башен). Гуляя по старинным улочкам возле собора, можно встретить виды вроде таких

в принципе напоминающих одинокий шпиль в зеркале.

 

ЗЫ: Это очень красивый текст, и очень полезный; жалко, что каждую картину из зеркаловедения такого стиха не написано, тогда бы сразу были видны все особенности восприятия всех этих зеркал с точки зрения сегодняшнего дня (ну, или со дня, когд такой стих был бы написан).

Что вот стоит тому же i_shmael-ю взять, и начать писать стихи про все зеркала-в-искусстве? Сколько было бы пользы. Даже если совсем короткие, типа

Вот гениальня картина.
И это гениальная картина.
А эта гениальная, но
ме-
нее, потому что не Ноль-
де.

Зато потом можно было бы до самого утра заниматься сравнительным анализом вина особенностей восприятия концепта зеркала в разные эпохи;  но поскольку мне до самого утра мне нужно заниматься упаковкой вещей в поездку, то про саму картину я тогда в другой раз напишу.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s