M & M Inside Out

Если бы я уподобился авторам сборника про 100 наикрасивейших женщин, я бы должен был начать рассказ про эту картину с описания музея, в котором она сейчас находится. Я полностью уподобляться-то не буду, конечно, до описания часов работы и прохода от ближайшей станции метро (это всё, кстати, есть на их хорошо сделанном сайте), но в целом пару слов про Detroit Institute of Art сказать можно.

Он не слишком раскручен как бренд, но это на самом деле один из крупнейших городских музеев США (2-3 место по размерам коллекции, более 65,000 экспонатов – и это при том, что он по музейным меркам очень молодой, основан только в 1883 году).

В контексте данной картины – и чтобы как-то пояснить сабджект – стоит рассказать про одну интересную инициативу музея, которая происходит вот прямо сейчас. Она так и называется, Inside Out, и идея её в том, чтобы показать картины вне музея, в разных частях города Детройта и его окрестностей:

Я сначала обалдел от такой смелости, но потом оказалось, что всё-таки не картины, а репродукции. Потому что хотя музей и богат (стоимость коллекции по самым скромным оценкам выше миллиарда долларов), но всё же выставлять картины на улице – это просто явно пригласить грабителей со всего света к себе в гости.

Но, собственно, про Караваджо

Опять же, если следовать примеру пособия (и забыть на секунду о зеркалах), то теперь нужно немножко рассказывать про Микела́нджело Меризи де Карава́джо, или просто Caravaggio, который вон ту картину выше и написал.

Тут на коллаже некоторое смешение эпох, но всё в общем не так далеко от правды событий.  Судя по всему, Караваджо был ярким психопатом, причём т.н. возбудимого типа (в современных классификация это называется импульсивное расстройство личности). Которое “характеризуется эмоциональной неуравновешенностью, импульсивностью, низким самоконтролем, повышенной склонностью к агрессивным вспышкам” – вот это вот всё он и был. И конфликтов с правоохранительными органами через то имел не один, а много-много раз.

Караваджо родился в 1571 году, в довольно обеспеченной, более того, довольно образованной и даже артистической семье – его отец был архитектором при дворе Франческо Сфорца, герцога Милана.  Но отец умер, когда Микеланджело было всего пять лет, от чумы, а через несколько лет умерла и его мать. Известно, что он несколько лет учился живописи в мастерской некто Симоне Петерцано (про которого мало что известно, на самом деле – сейчас его чаще описывают как человека, чему-то учившего Караваджо).

В русской статье уклончиво говорится, что он “закончил обучение раньше срока по неизвестной причине”; по другим источникам, причиной было нападение на городского охранника (полицейского в современной терминологии), что вынудило 17 летнего юношу бежать в Рим – куда он попал летом 1592 года, голодным, полураздетым и без копейки денег.

Cудя по всему, он был действительно очень талантливым рисовальщиком, потому что смог попасть – в Риме, где и без него хватало хороших художников! – в мастерскую некоего Джузеппе Чезари (Giuseppe Cesari), который тогда был знаменит-и-всё-такое, но сейчас, опять же, известен в основном тем, что у него какое-то время поработал Караваждо. В его мастерской молодой человек был первое время в основном “по фруктам и ягодам”, которых он, судя по всему, намолотил довольно много.

“Молотил” он, судя по всему, довольно хорошо, потому что уже через 3-4 года он начинат писать и продавать свои собственные работы (включая, например, ту самую голову Медуза Горгоны, про которую я писал в постинге про убившего её Св. Георгия.

В какой-то момент Караваджо, как говорится, пошла масть; его работы становились всё более и более популярными (а по ходу и всё более хорошими), и их стали покупать всё более именитые коллекционеры и патроны искусств (например, кардинал Марио Дель Монти). У него выработался очень необычный стиль – нам не всегда сейчас понятно, в чём же именно фенечка его работ, вроде бы нормальный реализм. Но на фоне уже господствовавшего тогда в Италии  маньеризма его картины и правда должны были казаться странно-мощными. 

Но повадки его мало изменились, скорее наоборот; он по-прежнему скандалит по любому поводу, встревает во всякие стычки, свары и дуэли. С одной стороны, время и место такие были, но с другой Караваджо был скандалист сильно выше среднего.

Вот выписка из протокола задержания особы по имени  Micalangelum de Caravaggio, включающая зарисовки обнаруженных при нём шпаги и кинжала.

Он не имел права их носить (а тем более пользоваться ими – что он проделывал без особого промедления). Недавно этот – и многие другие подобные – документы из городского архива Рима были впервые опубликованы, и открылось много не очень пристойных подробностей из биографии художника. Гений – гением, но он грубиянил и хамил направо и налево, дрался и – как говорят про те времена – премного прелюбодействовал. При этом многие его проступки сходили с рук из-за покровительства его высокопоставленных друзей. Но в какой-то момент и “крыша” не помогла – судя по всему, Караваджо таки кого-то убил, и вынужден был снова бежать, на этот раз в Неаполь. Где он снова стал “самым знаменитым художником” – и снова это не спасло его от проблем, но этот раз основательных: его убили в одной из стычек в 1610 году, судя по всему, убийство было заказным.

Но всё это, так сказать, присказки. Для сказки надо ещё раз посмотреть на картину:

Как ни странно, но это первое изображение “руки на зеркале” в искусстве; точнее, изображение руки, касающейся поверхности зеркала. До этого зеркала уже много чего отражали – но не руки; и их также уже довольно разнообразно держали в этих руках – но не было, чтобы вот так вот подробно изображалось (почти что) соприкосновение руки и зеркальной поверхности.

Возникает, конечно, вопрос – а что нам тут, собственно пытаются показать? Что нам какбэ хочет сказать автор?

Если совсем-совсем ничего не знать про контекст и подтекст – две молодые женщины молча смотрят друг друга, одна (более богато одетая и выразительная) водит пальцами по поверхности большого конвексного зеркала, а другая смотрит на всё это несколько прифигевши.

Сильными (=синими на моей раскраске) элементами композиции являются лицо и декольте (?) первой, центральной женщины, обе её ладони и ладони второй женщины – но не её лицо, которое остаётся в тени. Ещё довольно заметна (=знакова) расчёска перед зеркалом; которое, помимо левой ладони, отражает ещё и свет из окна слева.

Две кумушки обсуждают только что купленное в дом новое зеркало?

Официальное название картины – Martha and Mary Magdalene; написана она около 1598 года, когда слава Караваджо была в самом разгаре, но до сих пор ведутся споры, кто именно заказал ему эту работу.

Правда, при упоминании имени Мари Магдалены должен наступать некоторый когнитивный диссонанс – обычно Марию изображали несколько другим способом:

Интересно, что и у самого Караваджо есть “другая” Магдалена (хочется написать – “настоящая”); это картина, написанная буквально за год до этого (1597):

Вот тут действительно Магдалена – на этой плохой репродукции не всё видно, но из глаз кающейся экс-блудницы действительно катятся Большие Слёзы:

Внимательный смотритель может углядеть некоторое сходство этой “настоящей” Магдалены и “левой” девушки на первой картине. И он будет прав, внимательный смотритель! Это действительно один и тот же человек, точнее, это одна и та же модель – некто Anna Bianchini. Караваджо изобразил её ещё на нескольких своих картинах:

Интересно, что по основной своей профессии Анна была действительно куртизанкой; это в то время в Риме не обязательно сразу означало “уличной девкой”, как это пытаются преподать нам авторы 100 наикрасавиц (Анна-Магдалена попала в их число). Институт куртизанок в Италии был более похоже на Японию с её гейшми.

Ещё более интересно, что и вторая девушка  – Fillide Melandroni – тоже была куртизанкой, и её Караваджо тоже писал несколько раз (причём, это только сохранившиеся работы).

Если вернуться к нашей картине, то вообще путаница: кого ни хватись – куртизанки! Что ж это такое то?

На самом деле, ни та, ни другая девушка на картине никакими куртизанками не были . С этим библейским сюжетом вечно выходит путаница, настолько часто, что она стала уже “частью игры”. Я писал про это немного, когда рассказывал про Менин Веласкеса упс, оказывается не написал тогда. Хм, точно помню, что когда-то я про это рассказывал про это дело.

Но да ладно, ещё раз. Можно, конечно, и там, где обычно, прочитать, но в двух словах расскажу и тут тоже. Марфа и Мария – на самом деле сёстры (то есть, таки кумушки), дочери Лазаря из Вифании. Иисус часто бывал у них дома, и про один из таких визитов сложилась известная библейская история: Марфа, когда Иисус заглянул к ним, начала что-то собирать на стал (она была вся такая хозяйственная), Мария же, известная своим интровертизмом и созерцательностью, уселась у ног божьего сына и стада внимать его речам. В какой-то момент Марфа слегка наехала на сестру, коря её за леность и нерадивость, что, мол, могла бы и помочь немного.

Но тут вмешался Иисус, который сказал примерно следующее:

Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно;
Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у неё.

Сюжет это был хорошо знаком, и неоднократно изображён – вон, например, версия того же Тинторетто

Интересно, что многие известные “плотоядно-кулинарные” полотна Возрождения – это на самом деле Марфы и Марии, только последних ещё надо поискать на таких картинах.


Vincenzo Campi – Christ in the House of Martha and Mary (1584)

Но как-то так случился сдвиг мотива на цель, да ещё и по латентному признаку, и одна Мария (дочь Лазаря) стала другой (Магдаленой).  Караваджо был не первым, разумеется, кто всё перепутал (да и перепутал ли он? может, эта вся путаница и приписки случились потом?); как бы то ни было, путаница со временем стала частью общей догмы (например, в католицизме точно).  Тут вот, например, авторы вообще слили в один сюжет два разных события – и ничего.

Таким образом, Караваджо – вольно или невольно – создал удивительно двусмысленное зеркало: с одной стороны его можно понять как символ греха, той самой vanity, от которой Марфа пытается уберечь Марию (другое частое название картины – Conversion of Mary Magdalene, Обращение Марии Магдалены (назад? в праведную девушку ?)).

С другой – если принять версию, что это как раз Мария ближе к истине, которая не отнимется у неё, то тогда её зеркало – это и есть источник святости и благости, которая вот-вот передастся простушке Марфе. Вон как там красиво льётся из окна.

Я не знаю, что это за цветок, возможно, это знание бы как-то помогло определиться со смыслами; точнее, я норовлю посчитать его эдельвейсом, но почему-то думаю, что это не может быть правильно.

Интересно, что как бы ни прочитывать эту картинку, она всё равно остаётся чуть ли не первым примером использования зеркала в рассказе/иллюстрации ново-заветной истории (не считая зеркал как символа непорочности другой Марии, Мадонны). Я рассказывал уже про зеркала в некоторых старозаветных историях, но это, как говорится, совсем другая книжка.

Я пока поставлю “точку а с запятой”, у меня ещё есть несколько дополнений, но про них уже в отдельном постинге.

PS: Одно такое дополнение появилось буквально на следующий день – см. Fleur d’Oranger = Jesus’ Bride?

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s